Анна Санина
15-12-2021Мы не помним всего, что с нами происходило, но наше тело и психика не забывают ничего. Просто прячут до поры до времени.
Несколько лет назад меня накрывало, стоило услышать фразу: "сад и школа необходимы детям для социализации и без них не обойтись".
Тело сжималось, будто стараясь стать меньше, я начинала задыхаться, а в душе поднимала голову черная змея гнева, причины которого я не понимала. Я готова была спорить и рваться на баррикады, убеждая любого, что ребенку лучше всего быть до определенного возраста дома.
Хотя мой внутренний взрослый соглашался, что детям нужно общение со сверстниками, да и многие навыки гораздо легче усваиваются в группе сверстников.
Но ощущение было телесным и эмоциональным. Аргументы ума для него не значили ничего.
Реакция была непроизвольной и лишала меня равновесия. Я работала с испорченным настроением, и все проходило до следующего раза.
Однако подобраться к причине не могла, слишком глубоко она была спрятана и слишком много боли скрывалось в ней.
Мои психологические защиты работали как часы и успешно справлялись со своей задачей - не показывать мне то, что скрыто за ними.
И хотя мне не нравилось то, что происходило, я долгое время не могла подобраться к причине. А тем временем чужая фраза про социализацию детей управляла моим состоянием.
Я искала выход.
И однажды готовность решить проблему прорвала бастион психологических защит, и я вспомнила.
Воспоминания всплыли как кадры киноленты, а потом я оказалась внутри того невеселого кино.
В садик меня отдали в полтора года. Как и было положено для всех советских детей.
Ненормальным был садик, точнее воспитатели в нем.
Смотря на то, что было, глазами взрослого и понимая абсурдность происходящего, хочется назвать его дошкольным исправительным учреждением, Легальным филиалом (с)ада.
Вот только повинность отбывали в нем маленькие дети, виноватые лишь в том, что у их мам закончился декретный отпуск.
В том чудном садике был свой свод норм и правил. Дети должны были терпеть и проситься на горшок, а если не успевали - нас ждали затрещины и мытье в ледяной воде. Видимо, педагогичным считалось выдрессировать детсадовцев как собак Павлова. Подгузников в те времена ещё не существовало.
А потом я все детство регулярно попадала в больницу полечить почки. Что-то не нравилось врачам в моих анализах.
А ещё дети должны были есть те шикарные блюда, которые готовила местная столовая. Однажды я не смогла доесть кашу, и тогда воспитательница запихнула в меня её силой. Уж не знаю, могут ли йоги контролировать свои рвотные позывы, я вот в свои 1,5 года не могла.
Мой организм немедленно вернул всю кашу назад. За что я получила очередную затрещину.
А ещё та воспитательница потратила своё время, чтобы убедить меня в том, что родители оставили меня здесь навсегда и поэтому мне не стоит ждать их вечером.
Вот что должно быть в голове у взрослой женщины, чтобы с полной самоотдачей убеждать ребенка, что его бросили?
Помню, как протестовала и пыталась противостоять этому абсурду, но что может сделать ребенок против взрослого, во власти которого он находится каждый день?
В конце концов, она добилась своего. Я ей поверила.
С того дня все утренние походы в садик и даже возвращения из него проходили под мою истерику.
"Вы меня не заберете!" кричала я, цеплялась за прутья забора по пути в сад, и родителям приходилось отдирать меня силой, но снова вести туда. Работу, как и статью за тунеядство, никто не отменял.
Убеждения родителей не действовали. Они забирали меня только вечером, а целый день я находилась под боком у источника, подкрепляющего мою травму.
Развязка истории наступила внезапно.
Мама нашла на мне синяк в форме ладони.
И задала закономерный вопрос воспитательнице: "Откуда это у ребенка?"
На что та, не моргнув глазом ответила, что я упала и ударилась.
Видимо прямо в полете, натолкнувшись на что-то, напоминающее ладонь.
Мама, естественно, не поверила. И скоро мой срок закончился.
Мама ушла с любимой работы и устроилась в булочную рядом с домом. Туда можно было приходить с ребенком.
Но это уже совсем другая история.
***
Когда эти события вплыли в моей памяти, я долго рыдала навзрыд. Накопившейся боли нужно было дать время и место.
Боль, скрытая все это время за стеной защит, выплескивалась наружу. Однако, это был тот самый случай, когда прожить её в одиночку я не смогла. Даже имея на руках все инструменты для этого. Слишком силен был эмоциональный заряд, слишком глубоко травма проникла в структуру личности.
Самые ранние травмы зачастую оказывают самое сильное влияние. Именно они закладываются в фундамент представления человека о мире.
Тут мне помогла личная терапия. Вместе с психологом я долго развязывала узелки травмы и распечатала застывшие в теле эмоции.
Трясло меня при этом так, будто я сидела на электрическом стуле.
Итог.
Сейчас я спокойно отношусь к детским садикам. Моя внутренняя девочка больше не задыхается от ужаса, когда слышит про детскую социализацию.
Она спокойно занимается своими делами.
Её это больше не касается. Меня это больше не касается. Я свободна в выборе, знаю, что есть совершенно волшебные садики и могу просто жить дальше.
Эмоциональный клубок развязан, и я могу лишь удивляться абсурдности ситуации, в которую попала.
***
Но в других аспектах дорогу к своей внутренней девочке я ищу до сих пор.
Насилие никогда не проходит бесследно. Ничто не проходит бесследно.
Даже, если кажется, что все отработано, каждый раз это - лишь очередной слой.
И шаг за шагом я спускаюсь все глубже, возвращая себе себя, распутывая все больше и больше.
То, что было, становится частью моего опыта. Не плохим и не хорошим.
Просто тем, что помогло мне стать той, кто я есть.
Возможно, та самая женщина помогла мне определиться с профессией. Не будь её и подобных ей, не было бы этой истории. Ребенок, выросший в благополучном мире, не нуждается в раскопках у психолога. Он итак интуитивно знает, как следует жить свою жизнь.
А я... Я отвечаю за свой мир и иду все дальше и глубже.
Я держу поле принятия при проживании клиентами их боли. Я была по ту сторону, я знаю как поддержка и способность быть рядом затягивает даже самые страшные раны.
Ибо прошлое, как сказал кто-то из великих, - это не то, что с нами было. Прошлое - это то, что мы сделали с тем, что с нами было.